Воссоздание истории международных отношений КПК
В изучении истории международных отношений КПК отмечается сильный крен в сторону четко очерченной исторической направленности исследований, что обусловлено прежде всего появлением множества новых материалов. Большая часть этих материалов подготовлена институтами истории, учрежденными самой партией, и предназначена для того, чтобы преобразовать простую и серьезно дискредитированную партийную мифологию в более документированное и, следовательно, заслуживающее большего доверия освещение прошлого. Благодаря публикации документов, мемуаров, хронологий и стандартных исторических отчетов специалисты из других стран наконец-то получили возможность выйти за рамки общих, весьма спекулятивных и основанных на разрозненных свидетельствах подходов и приступить к воссозданию истории внешней политики КПК, отмеченной как воздействием человеческого фактора, так и структурной сложностью.
Становится очевидным, что, чем ближе мы подходим к современному периоду, тем более зыбкой и трудной для анализа становится историческая основа. Предыстория КПК всегда остается неизменной. Все свидетельства, относящиеся ко времени с момента формального создания КПК в 1921 г. и вплоть до ее прихода к власти в 1949-1950 гг., являют собой весьма неровную, неоднородную почву, двигаться по которой следует достаточно осторожно. Следующая фаза, то есть внешние отношения партии государства, только сейчас начинает входить в сферу исторических исследований и наверняка будет подвергаться самым разнообразным толкованиям по мере того, как на основе накопления надежных источников начнут появляться те или иные исторические построения.
Эта тенденция подходить к международным отношениям КПК с более исторически ориентированных позиций развивалась разными темпами и принимала различные формы в сфере, фактически четко разделенной на два сектора. Исследованиям, ведущимся в Китае, сознательно придан исторический характер, хотя они по сей день не свободны от политических ограничений. За пределами Китая (в основном, но отнюдь не только в США) исследования ведутся в категориях политологии и смежной дисциплины «международные отношения», которая давно доминирует в изучении внешних отношений КПК. Таким образом, по крайней мере за пределами Китая, исторические вопросы и исторические методы лишь начинают движение от периферийных позиций в центр исследований по указанной тематике.
Данная глава призвана помочь в понимании нового исторического подхода. Вначале приводится достаточно подробный обзор соответствующей сферы исследований в двух главных географических ареалах по этой проблематике, то есть в Китае и США, а в заключение представлены некоторые соображения о том, как повысить привлекательность и без того многообещающих перспектив поставленного на прочную основу и концептуально проработанного изучения истории международных отношений КПК.
Исследования в Китае
Ученые в Китайской Народной Республике, в настоящее время находящиеся на переднем крае исследований по истории внешней политики КПК, лишь недавно получили возможность выступать именно как ученые . В течение длительного времени они трудились в качестве представителей партии, чья главная задача состояла в обеспечении истории, которая служила бы политической программе партии и давала материал для националистических мифов и поднятия морального духа народа во время международных кризисов, характерных для периода правления Мао Цзэдуна. Работая в столь сложных условиях, специалисты по внешним отношениям Китая добились наилучших из возможных результатов, собрав вместе политически нейтральные коллекции исторических материалов, многие из которых имеют отличное качество и непреходящую ценность. Однако в собственных трудах им приходилось предлагать читателю жидковатую историческую кашу, обильно сдобренную цитатами из изречений председателя Мао и других официально-ортодоксальных источников, что, впрочем, не делало чтиво более удобоваримым. Такого рода революционная историография, следуя заветам Мао, уделяла большое внимание «захлестнувшей Китай волне империализма» -торговый и затем промышленный капитализм, его дипломатические агенты и китайцы, игравшие неблаговидную роль пособников, в соответствии с этой концепцией, довели китайский народ до обнищания, экономической подчиненности и политического рабства. Соответственно, в силу хищнического характера империализма Китай был втянут в коренной конфликт с державами до тех пор, пока народная революция не трансформировала Китай и не изменила его отношения с капиталистическим миром.
В конце 1970-х годов маститые ученые стали освобождаться от большинства прежних ограниченных интерпретаций и, объединив усилия с более молодым и дерзким поколением коллег, начали использовать присущие им преимущества в изучении сложного поведения Китая в мире, который был полон угроз и имел тенденцию к вмешательству во внутренние дела. Они получили непосредственный доступ к публикациям (в ряде случаев рассылаемых по списку) и впервые в жизни смогли ознакомиться с архивами. Они черпали ценную информацию из личных контактов с бывшими политиками и обогащали новые источники своим непревзойденным пониманием политической культуры, в которой формировалась политика Китая. Они имели такой вдохновляющий стимул, как наличие большого и заинтересованного круга читателей их трудов, а также беспрепятственную возможность обсуждать с коллегами текущую работу и новости в соответствующей сфере. В результате всех этих изменений Китай вновь стал центром изучения внешних отношений КПК, что подтверждается количеством специалистов и специализированных исследовательских учреждений в этой сфере, частыми конференциями и пространным списком публикаций по данной проблематике.
Тем не менее китайские специалисты по сей день сталкиваются с существенными трудностями. Одна из них происходит из патриотической посылки о том, что КПК не создала, но значительно активизировала научные исследования, как и все прочие сферы жизни в Китае. Здесь звучит все то же знакомое заклинание: Китай был разделен и угнетен, Китай собрался воедино под руководством КПК, Китай выстоял. Этот удовлетворительный, хотя и несколько упрощенный тезис, которым по крайней мере на словах до сих пор оперируют китайские специалисты по истории и внешним отношениям партии, ограничивает их исследования по международным отношениям - в том числе (и не в последнюю очередь) с капиталистическими державами и собственно азиатскими народами. Столь деликатные темы следует рассматривать корректно и тщательно либо не рассматривать вообще.
В то время как вопросы, связанные с судьбой не ханьского населения в условиях имперских амбиций Китая просто-напросто вычеркнуты из разряда международных отношений (и подлежат изучению скорее как аспекты «внутренней» политики), отношения с иностранными державами описываются в категориях удобного и безопасного рассказа о борьбе и славной победе. Так, ученые КНР, имеющие самый широкий доступ к источникам по конфликту в Корее, нацеленному против коалиции во главе с США, имели возможность представить полный отчет о ходе конфликта, о всех его деталях и т.д. По сравнению с другими авторами, их работы отличаются большей полнотой, однако при этом в них трудно проследить конкретные детали, и таким образом сохраняется прежний героический сюжет. Движимые патриотизмом, усиленным ортодоксальным партийным подходом, эти ученые продолжают утверждать, что интервенция в Корею была «блестящим решением» (инмин цзюэце), принятым без смятения, раскола во мнениях или оппортунистических высказываний. Именно эта формулировка стоит в заголовке одного из первых в КНР документальных исследований, и та же тема пронизывает практически все авторские работы по корейской войне, опубликованные в течение последнего десятилетия .
Вторым моментом, оказывающим на исследования столь же ограничивающее и мешающее воздействие, что и патриотизм («квасной патриотизм»), явилась продиктованная сверху необходимость увязывать результаты научных изысканий с однолинейной концепцией развития КПК по восходящей линии. Прекрасно сознавая, насколько важную роль играет прошлое для легитимизации нынешнего лидирующего положения и сохранения престижа партии, КПК последовательно стремилась объяснять свою эволюцию при помощи таких понятий, как «силы истории» и «мудрость руководителей». В результате появился образ партии, которая приспосабливалась к меняющимся социальным и международным условиям, а также последовательно подвергала правильной переоценке свои действия, отделяя правильный политический курс от ошибочного. Таким образом, - по крайней мере, теоретически - партия развивалась согласно логике, практически не оставлявшей места для периодических просчетов или неверного выбора генерального направления.
Как показывают изданные в КНР труды, связывающие Движение 4 мая с КПК, такое понятие об истории, согласно которому все события служат всего-навсего подпиткой основного потока, самоустремленного к предопределенному пункту, крайне ограничивает полноту и корректность исследований. Китайские ученые, интересующиеся истоками происхождения партии, пытались втиснуть богатый набор современных воззрений в ортодоксальные рамки, внутри которых Движение 4 мая рассматривается как призванное стать интеллектуальной предтечей рождения КПК. В их работах большевистская революция в России представлена как главное трансформирующее событие в интеллектуальной жизни будущих лидеров партии; эти ученые недооценивают идеологические изыскания и идеологическую подвижность той эпохи, сводят до минимума приверженность к таким неортодоксальным учениям, как анархизм, и практически не учитывают то влияние, которое имели на раннем этапе персональные факторы и местные политические идеи .
Третье препятствие на пути историков партии - это по-прежнему деликатный подход партийного центра к прошлым отношениям с «братскими» партиями. Такая сдержанность, пожалуй, понятна, когда речь идет о Северной Корее и Вьетнаме, ибо откровенный рассказ о прошлом может осложнить отношения с партиями, по сей день стоящими у власти. Однако сдержанность проявляется и в отношении уже не функционирующей КПСС.
Искренность отношения КПК к СССР как к модели развития и источнику поддержки - важнейший вопрос для понимания позиции КПК в социалистическом лагере, и он будет предметом спекуляций и противоречивых суждений до тех пор, пока исторические источники, необходимые для верного ответа, остаются запертыми в китайских архивах и не включаются даже в узкие списки рассылки материалов. Доступ в советские архивы может приоткрыть завесу и представить детальную картину многих аспектов отношений, а возможно, и помочь в частичном преодолении явной идиосинкразии партийных лидеров в отношении откровенного освещения этого важного периода их собственного прошлого либо, напротив, может ускорить уход последних ветеранов партии, чьи воспоминания об общении с СССР восходят к 1920-м гг.
Однако при любом доступе к архивам ученым необходимо иметь больше свободы в исследованиях и публикациях по этой издавна деликатной теме, что жизненно необходимо для понимания политики КПК как до, так и после 1949 г. Последняя и практически наиболее легко решаемая проблема, унаследованная от прежней работы по истории КПК, связана с наслоениями тенденциозных документов и личных воспоминаний о Мао Цзэдуне. К сожалению, эти наслоения не только мешали объективному освещению Мао как личности и как политика, но и затушевывали деятельность его соратников. На протяжении последних 50 лет официальные лица партии неоднократно «переделывали» Мао и «подгоняли» его личность под потребности текущей политики. Эти множественные наслоения в равной степени дезориентируют и отвлекают как зарубежных, так и китайских ученых.
Этот процесс начался в конце 1930-х годов, когда была поставлена задача подкрепить претензии Мао на руководство партией. Сам Мао подал соответствующий сигнал, рассказав свою биографию Эдгару Сноу в середине 1936 г. Отказавшись от сдержанности, обычно характерной для автобиографии китайца, Мао нарисовал автопортрет, высветив при этом свое озарение марксизмом и твердую приверженность делу революции. Результат поражает необыкновенным жанровым сходством с духовными автобиографиями буддистских и конфуцианских писателей, которые стремились к тому, чтобы их путь духовного самосовершенствования и духовного озарения мог послужить примером в назидание другим .
Однако рассказ Мао был обусловлен и более практической политической задачей развернуть своего рода рекламную кампанию, которая снискала бы его партии поддержку со стороны китайцев и иностранцев и помогла бы получить необходимую помощь извне. Приглашение Сноу, надежного и прогрессивного американца, в Баоань было одним из пунктов специально разработанной стратегии. В течение 10 дней Мао ежевечерне примерно по два часа рассказывал Сноу свою историю. Пока У Липин переводил, Сноу записывал. Затем Хуан Хуа выполнял обратный перевод записей на китайский язык с тем, чтобы Мао утвердил их правильность. По окончании этой серии интервью Сноу вернулся в Пекин и подготовил окончательный текст своей рукописи, которая вышла в свет в 1938 г. под названием «Красная звезда над Китаем» («Red Star Over China»). Первое издание биографии Мао на китайском языке было опубликовано годом раньше. И первое, и последующие китайские издания предназначались для распространения на территориях, находившихся под контролем как Гоминьдана, так и КПК .
Второй слой, относящийся к «новой демократии» Мао, начал формироваться в преддверии поражения Ван Мина и в контексте кампании по исправлению стиля, развернутой в 1942-1943 годах . В 1941 г. теоретики партии начали усиленно продвигать тезис о важности «идей Мао» для партийной ортодоксии, и на заседаниях Политбюро в сентябре-октябре того же года были обнародованы заявления в поддержку этого тезиса от Ван Цзясяна, Чжан Вэньтяня, Чэнь Юня и Е Цзяньина (ни Чжоу Эньлай, ни Линь Бяо на этих заседаниях не присутствовали). В течение последующих двух лет об «идеях Мао» говорилось все больше и больше. Они удостоились восхваления со стороны Чжан Жусиня, Чжу Дэ, Чэнь Юня, Лю Шаоци и Чжоу Эньлая, а труды Мао заняли заметное место в учебных материалах, которые использовались в кампании по исправлению стиля. Апофеозом этого стал VII съезд партии. В докладе Лю Шаоци и в принятой съездом резолюции говорилось о необходимости изучения трудов Мао Цзэдуна и была провозглашена руководящая роль «идей Мао».
Уже в середине 1944 г. вышло в свет первое подлинное собрание сочинений Мао, что помогло подкрепить его стремление к идеологическому руководству внутри КПК. Это первое издание «Мао Цзэдун сюаньцзи» («Избранные произведения Мао Цзэдуна») в пяти томах было подготовлено под руководством Ван Цзясяна и опубликовано в районе «революционной базы» Цзинь-Ча-Цзи агентством Синьхуа. Новые издания избранных произведений продолжали появляться в районах революционных баз вплоть до 1948 г. (известно порядка восьми таких изданий, причем некоторые выходили ограниченным тиражом). В том же 1948 г. Сяо Сань опубликовал свои воспоминания о молодом Мао. Сяо задумал этот проект десятью годами раньше и затем осуществил его с одобрения Мао и при поддержке партийного руководства .
Третий пласт публикаций Мао начал появляться вскоре после его прихода к власти в 1949 г. Считается, что в ходе встречи в Москве Сталин предложил Мао официально учредить орган по изданию сочинений Мао. Весной 1950 г. Политбюро одобрило это предложение, и тут же был создан соответствующий комитет. Таким образом, в 1952-1960 гг. было опубликовано новое собрание избранных произведений (сюаньцзи) в четырех томах, где образ государственного деятеля, идущего к социализму китайским путем, был доведен до полного блеска. Наряду с этим новым собранием, внимательно отредактированным Мао и его помощниками, вышла еще одна книга о молодом революционере - на этот раз в качестве автора выступил Ли Жуй .
Следующий пласт официальных публикаций Мао был сформирован в годы «культурной революции». Встревоженный тем, что ему представлялось идеологическим отступлением в СССР и упорным буржуазным наступлением на интеллектуальную и культурную жизнь Китая, Мао выдвинул в качестве противоядия собственные идеи. Его последователи вступили в борьбу, для начала выпустив в преддверии «культурной революции» небольшой «Цитатник». Эта тоненькая, доступная книжица стала предвестницей более чем двадцати сборников, предназначенных создать самый впечатляющий образ Мао -«величайшего гения мира», непревзойденного «за несколько веков в мире и за несколько тысячелетий в Китае». Один из энтузиастов провозглашал, что «председатель Мао стоит выше Маркса, Энгельса, Ленина и Сталина», что его идеи «служат маяком для человечества», а их «универсальная истина применима в любой точке земного шара».
Последний пласт образовался вскоре после кончины Мао и оформился как инструмент восхваления его достижений в ходе политической борьбы за преемство власти. Хуа Гофэн, стремясь подкрепить свои претензии на лидерство, в 1977 г. издал пятый том официальных «сюаньцзи». Его противники, впоследствии одержавшие победу в борьбе за преемство власти, опровергли целенаправленно-оправдательное содержание этого тома и продолжили поиск подходящего для себя Мао. Новый образ, призванный обеспечить политическую программу Дэн Сяопина и его союзников, был создан два года спустя после долгих дискуссий в Политбюро. Резолюция 1981 г., подготовленная небольшой редакционной группой под руководством Ху Цяому и под личным наблюдением Дэн Сяопина и Ху Яобана, возлагала на Мао ответственность за ошибки, совершенные в последние годы его жизни; заслуги в достижении успехов были поделены между Мао и его коллегами. Однако за Мао полностью сохранялись все заслуги раннего периода руководства революцией. И, наконец, в 1986 г. появился двухтомный сборник, в котором определялась суть этой последней, подчеркнуто научной версии «идей Мао» . В новой атмосфере открытости институты истории партии открыли доступ к большому количеству работ, служащих отправной точкой для всех, кого интересуют взгляды и политическая роль Мао. Однако китайские ученые предпочли обойти проникновение сквозь пласты документации о Мао и сортировку оставленных им гор трудов. Без каких-либо комментариев они добавили к грудам старых собраний, явно отмеченных политической конъюнктурой, новые научные сборники, предоставив ученым из других стран, в частности Такеучи Минору, Стюарту Шраму, Майклу Кау и Джону Люну, заниматься трудной работой по выпуску полного и точного собрания, необходимого для того, чтобы преодолеть засилье политических мифов и воссоздать истинный образ этой исторической личности.
На родине КПК ее историки сталкиваются и с рядом других трудностей. В процессе публикаций явно не достает контроля за качеством, одна из причин этого состоит в наличии огромного количества журналов по истории партии, страницы которых нужно чем-то заполнять; кроме того, есть масса ветеранов партии, которым необходимо подправить свою репутацию, продвинуть вперед свое дело и разгладить шрамы прошлого. Доступ к архивам по истории КПК периода до и после 1949 г. строго ограничен. Туда пускают некоторых избранных китайских специалистов, но все без исключения иностранцы неизменно получают отказ. Даже в лучших библиотеках Китая слабо представлена литература по международным отношениям вообще и по внешним отношениям тех стран, чья история была так или иначе связана с историей Китая, в частности. Возможности работать в зарубежных библиотеках и архивах и знакомиться с превалирующими в других странах концептуальными подходами у китайских ученых весьма ограничены.
Как следствие, историки партии в Китае трудятся в атмосфере осторожности и изоляции. Они не проявляют практически никакого интереса к методологическим или теоретическим вопросам, имеющим большое значение за пределами Китая. Научные дискуссии (по крайней мере открытые) не выходят за рамки кратких обсуждений на страницах журналов по истории партии, посвященных таким фактическим вопросам, как датировка того или иного документа или содержание той или иной беседы. Будучи погруженными в четко определенные объемы материалов по истории партии, исследователи не уделяют достаточного внимания как ситуации в китайском обществе, так и международному окружению, в котором приходилось действовать КПК. Невозможность читать и тем более использовать работы зарубежных ученых способствовала сохранению узости подходов, не позволяла развивать международный диалог и проводить сравнительный анализ истории КПК.
Некоторые из этих трудностей связаны с обозримой перспективой истощения как материальных ресурсов для исследований, так и гарантий политической поддержки или хотя бы терпимого отношения к ученым со стороны правящей партии, озабоченной задачей сохранения своей незапятнанной исторической репутации. Попытка обойти эти две проблемы посредством направления китайцев на обучение по специальностям «история» и «международные отношения» в зарубежные университеты не дала желаемых результатов. Создается впечатление, что изучающим за рубежом ту или иную широкую область международных отношений стажировка и научная работа по темам, связанным с Китаем, представляются не слишком привлекательными, и удручающе малая доля завершивших обучение за границей возвращается на родину, где они могли бы поделиться обретенными навыками, знаниями и контактами. Давно покинувшие Китай стремятся обосноваться в зарубежных институтах, пытаясь любой ценой (часто безуспешно) как можно скорее приспособиться к академической жизни за рубежом.
Несмотря на все эти проблемы, в Китае ведется хорошая работа по изучению внешних отношений КПК, которая вполне соответствует уровню исторических исследований в США и в других странах. Эта работа уже сейчас позитивно сказалась на зарубежных исследованиях по данной теме - прежде всего, благодаря тем ученым КНР, которые помогают своим иностранным коллегам в Китае, публикуют свои работы на английском языке или начали свою профессиональную карьеру в университетской системе США. Представляется бесспорным, что зарубежные историки КПК не упустят новых возможностей и будут и далее работать в тесном сотрудничестве с более крупной и активной группой своих китайских коллег.
Исследования в США
В Соединенных Штатах исследования по истории КПК всегда страдали от недостатка внимания. Такое положение дел -непосредственный результат безразличия к данному предмету со стороны специалистов по новой истории Китая, а наиболее очевидным объяснением их безразличия служит скудость адекватных источников, типичная для этой сферы по крайней мере до самого недавнего времени. Однако еще более важная причина заключается, пожалуй, в том, что международные отношения утеряли прежнее внимание и уважение со стороны историков. По мере освоения «китаецентристского» подхода историки стали проявлять растущий интерес к вопросам интеллектуальной, социальной, экономической и местной истории. Демонстрируя критическое отношение к исторической литературе прошлых лет с ее сильными акцентами на внешних отношениях Китая, они не считали целесообразным уделять внимание более поздним публикациям по внешней политике КПК, авторами которых в большинстве случаев были политологи.
В результате история внешней политики КПК, как и другие аспекты внешних отношений Китая, выпадает из фокуса внимания современных историков. Почему, собственно, специалистов по анархизму начала XX века, по женским проблемам в городах или по сельскому обществу должны интересовать отношения партии с внешним миром? Даже новое поколение историков партии имеет тенденцию исключать внешние отношения из сферы своих интересов или в лучшем случае уделять им лишь побочное внимание.
Однако рассмотрение внешних отношений где-то на обочине истории Китая обедняет исследование и этих отношений, и истории Китая как таковой. Специалисты по различным аспектам социальной истории и истории культуры уже признали, что вопросы внутренней политики и государства имеют значение . В то же время внешняя политика, регулирование отношений с внешним миром могут являться одним из наиболее мощных и ведущих к серьезным последствиям аспектов деятельности государства. Понимание решений, институтов и культуры, связанной с такой деятельностью, может иметь ключевое значение в освещении таких разных тем, как роль идей, жизнь в городе или изменения в деревне. Историки партии особенно рискуют упустить из виду глобальные аспекты революционной деятельности и государственного строительства и таким образом потерять шанс обрести полное и целостное понимание КПК. В то же время для изучения внешних отношений необходимы своего рода методологическая закваска и широта толкования, которая позволительна ныне в исследованиях по истории Китая. Кроме того, в сфере изучения внешних отношений необходима точная терминология, которую можно позаимствовать у историков Китая для работы с очевидно изобилующими документальными ресурсами.
Хотя нет причин для скорби по поводу того, что доминирование внешних отношений в изучении истории Китая ушло в прошлое, теперь главную роль в изучении внешних отношений Китая играют ученые-политологи, у которых, естественно, существует своя шкала приоритетов и свой стиль. Вследствие их господства в данной сфере появилась литература, которую можно разделить на два направления, отмеченных тревожными признаками того, что каждое из них способно увести в сторону использование новых материалов о КПК.
Одна из заметных, но отнюдь не главных тенденций состоит в излишней увлеченности теоретическими абстракциями. Историков более всего поражает тот факт, что это предприятие по конструированию теории процветает в условиях, как иносказательно выражаются его создатели, «бедности данных» (и богатства воображения). Все мы имеем основания выступать против усилий по конструированию и апробированию высоких теоретических формулировок, которые отрываются от земли только после того, как на взлетной полосе фактов сглаживаются все неудобные рытвины. Предназначенные парить в воздухе, эти формулировки продолжают свой полет только до тех пор, пока не разбиваются об опасные для них горы фактических данных. Виртуозность исполнения может быть весьма впечатляющей, но она обычно достигается за счет затушевки сложности политической жизни порой обескураживающими абстракциями.
Вторая, более ярко выраженная тенденция в среде политологов - это тенденция подходить к политике Китая с позиций описательности и с гораздо более развитым чувством истории. Представители этого направления привносят в свою работу осознание того, что скудость документации затрудняет их усилия по толкованию событий. Кроме того, данная группа исследователей сохраняет старомодную веру в важность ценностей, стиля и личности любого отдельного лидера и особенно Мао. Однако в силу недостаточных объемов надежной документации процесс принятия решений в КПК долгое время оставался тайной за семью печатями, что заставляло китаеведов данной группы искать методы анализа, которые помогли бы им выносить более или менее веские суждения на основе ограниченных свидетельств, а также оперативно и четко сообщать свои выводы широким политическим кругам. Задавшись целью разобраться в том, что происходило в «черном ящике», эти аналитики разработали целую серию инструментов для разгадки тайны. Однако сомнительная ценность некоторых из этих методов становится все более очевидной по мере того, как новые источники КПК впервые в истории позволяют заглянуть в «черный ящик» и сравнить прошлые интерпретации с последующими, богаче документированными.
Изучение публичных выступлений и заявлений, долгое время служивших главным источником для специалистов по Китаю, - занятие коварное, ибо такие заявления могут быть обманчивыми. Составленные, как правило, в четких и идеологически выдержанных выражениях, они не могут отразить всей сути более прямых и менее отягченных фразеологией внутрипартийных дискуссий и директив. Более того, публичные заявления часто имеют целью манипулировать иностранной аудиторией и потому составлены в терминах, которые, по мнению партии, не позволят раскрыть внутрипартийные замыслы, но окажут должное воздействие на соответствующую аудиторию. И, наконец, современный иностранный читатель может иметь совершенно неверное представление о той аудитории, которой в свое время были адресованы подобные заявления .
Наглядным примером таких трудностей в интерпретации служит ошибочная трактовка американскими наблюдателями пропагандистских заявлений КПК периода с середины 1945 г. до середины 1946 г. Теперь же Мао Цзэдун представлен во внутрипартийных документах как закулисная фигура, которая тщательно дирижировала попытками заставить Вашингтон принять участие во внутриполитических играх в Китае на стороне КПК. Оказывается, вопреки выводам, сделанным в свое время исследователями на основе обнародованных тогда документов, Мао отнюдь не стремился разорвать контакты с Америкой или отвергнуть американское участие . Еще более сложным примером всех тех ошибок, к которым может привести изучение публичных заявлений, является беседа Чжоу Эньлая с послом Индии 3 октября 1950 г.
Этот материал впоследствии часто цитировался как одно из самых четких и недвусмысленных предупреждений со стороны Пекина, сделанных вскоре после начала войны в Корее. Однако в официальной китайской записи данной беседы выражения Чжоу носят весьма туманный и расплывчатый характер и далеко не точно передают твердую решимость Мао в тот момент осуществить интервенцию. Чжоу, по-видимому, сознавал, что его слова могут быть неверно истолкованы, и поработал со своим переводчиком, дабы передать суть высказываний. Однако американские наблюдатели в Гонконге не смогли вычленить из текста той октябрьской беседы четкий сигнал, и историки и по сей день не могут разгадать эту загадку. Можно сколько угодно продолжать гадать, была ли нечеткость выражений Чжоу случайной или преднамеренной, но фактом остается то, что его важное публичное заявление по сей день трудно поддается толкованию.
Другим сомнительным в плане рациональности приемом, к которому часто прибегают специалисты по Китаю в своих попытках разобраться в политической жизни Пекина, представляется их подчеркнутое внимание к фракциям - относительно стабильным группировкам, объединенным какими-то общими интересами или идеологическими воззрениями. Упрощение сложного спектра политического выбора до уровня застывших фракционных альтернатив отражало потребность аналитиков в ясности и отсутствии ограничений в анализе, чему способствует наличие слишком богатой документации. Фракционный подход, изначально основанный главным образом на случайных свидетельствах, достиг пика в своем развитии в период «культурной революции», когда были обнародованы материалы о конфликтах в среде политической элиты. Как следствие, специалисты по Китаю в своих трудах стали уделять заметное внимание разнообразным фракционным расколам, этот подход вскоре перекочевал и в работы по истории партии, издаваемые политологами. Наиболее наглядным примером такой «фракционной» интерпретации служит противопоставление «маоистов» и ориентированных на Москву «интернационалистов».
Новые материалы породили два сомнения относительно фракционной модели. С одной стороны, они не содержат достаточных свидетельств в поддержку даже условных доводов в пользу существования фракций, с другой - поставили под сомнение свидетельства периода «культурной революции», которые использовались для низвержения прежних руководителей партии. Подлинность некоторых таких документов представляется сомнительной, а многие из них очевидно вырваны из контекста в целях политической конъюнктуры. Было бы поистине забавно, если бы полезность фракционной модели для тонкого понимания китайской политики перевесила бы полезность прежней приверженности собственных аналитиков КПК тезису о борьбе в стане монополистического капитализма при объяснении американской политики. Неформальные структуры и тяготеющие то в одну, то в другую сторону коалиции, несомненно, сыграли свою роль во внутриполитической жизни Китая, однако до сих пор никто не выдвинул убедительных документальных доказательств того, что такие структуры действовали в поддержку стабильных и четко определяемых, а не сложных и взаимно пересекающихся политических пристрастий. Сторонники фракционного подхода несут ответственность за свое недвусмысленное определение данного термина, а также за то, что они выстраивают надежные свидетельства в определенном порядке и рассматривают любую фракционную деятельность в широком политическом контексте, чтобы подчеркнуть относительно важную роль такой деятельности.
И, наконец, еще одним простым, но с точки зрения новой истории КПК сомнительным моментом представляется тенденция западных наблюдателей полагаться на китайских «экспертов» по международным делам как на один из главных источников информации. Такие эксперты, доступные для общения и владеющие языком (как в прямом, так и в переносном смысле) западных аналитиков, за последние десятилетие стали вызывать значительный и вполне понятный интерес и наряду с их зарубежными коллегами составляют транснациональное сообщество специалистов-политологов и комментаторов по текущим международным делам.
Однако ограниченность взглядов подобных экспертов становится очевидной в свете новых исторических исследований, в которых показывается, в какой степени принятие решений по наиболее важным вопросам было монополией узкого круга лидеров. Более того, как свидетельствует новая историческая наука, решения по главнейшим вопросам часто тщательно охранялись от постороннего взора и тем более не подлежали разглашению в беседах с иностранцами, за исключением тех случаев, когда партийный центр был заинтересован в сообщении частичной и порой тенденциозной информации.
Переход к более историчному освещению прошлого КПК должен оказать заметное влияние на политологические исследования. Авторы, тяготеющие к описательному стилю, должны приветствовать и продуктивно использовать появление растущих объемов новых документов, благодаря которым можно обеспечить более строгий анализ и более точную интерпретацию. Сторонники теоретизирования могут оказаться в менее выгодном положении, но некоторые из них наверняка приспособятся к наличию новых данных, используя их в качестве надежного балласта для того, чтобы приблизить парящие в воздухе теории к безопасной твердой почве. Вполне возможно, что более дальновидный подход и учет всех преимуществ более документированных исследований могут побудить их отказаться от всех (за исключением самых скромных и содержащих здравый смысл) «теорий», а может быть, даже вступить в жестокие споры по поводу истинного смыслового значения того или иного документа. Таким образом, излишне увлеченные теоретизированием могут вновь обнаружить во внутренней политике Китая некоторые классические «мягкие» вопросы международной политики -например, такие как роль личности; условный (обусловленный обстоятельствами) характер внутренней политики; сложность размышлений, предшествующих действию, а также устойчивость и сила политической культуры.
Хотя новые явления в науке под названием «история КПК» должны дать передышку политологам, последние могут внести существенный вклад в развитие исследований с большей исторической ориентацией. Их стремление понять суть государства и объяснить его манипулирование властью породило целый сонм теорий, которые могут оказаться полезными для тех, кто пытается разобраться в значительных объемах новых данных, но до сих пор не уверен в том, какой путь наиболее продуктивен для правильной постановки вопросов. Более того, излишняя увлеченность политологов текущими проблемами служит славным напоминанием ученым более исторической ориентации о сложной взаимосвязи между прошлым и настоящим, т.е. о том, как настоящее может тонко влиять на тематику исторических исследований и как открытия историков могут помочь в освещении текущих проблем.
Определение тематики исторических исследований
Как можно заключить из сказанного выше, внешняя политика КПК - сфера весьма подвижная. Специалисты потратили много времени и усилий, чтобы справиться с новым потоком ценных документов и других материалов. В этом потоке нелегко и захлебнуться, но те, кому удалось не утонуть и добраться до твердой почвы, сейчас имеют возможность поразмыслить о своих задачах на будущее.
Наиболее очевидная задача - хронологически и тематически увязать новую, более документированную версию внешних отношений КПК с внешними отношениями Китая. Помимо давно доступных опубликованных и архивных цинских источников, теперь открыты собрания документов, хранящихся в КНР. По мере появления свежих публикаций и открытия архивов на Тайване и в КНР материалы республиканского периода становятся все более ценными для исследователя. Новые материалы КПК позволяют пополнить и без того богатую документальную базу и повышают важность задачи комплексного рассмотрения внешних отношений Китая. Опираясь на этот круг источников, историки могут приступить к глубинному анализу всех тем, которые ассоциируются с хорошо развитой литературой по внешним отношениям - от выдающихся персоналий до отношения политической сферы к общественной. Кроме того, необходимо анализировать более сложный характер взаимоотношения политики с такими аспектами, как экономический оппортунизм, политическая гибкость, культурная амбивалентность, стратегический оппортунизм и недопонимание в политике, которые давно ассоциируются с лучше изученной политикой других стран. Для более совершенного освещения таких тем специалистам придется рассматривать исторический опыт КПК в контексте сравнительного анализа и выработать подход к КПК на основе сопоставления с историей внешних сношений других стран.
В этом пространном списке, который хорош сам по себе, не учтены фундаментальные и вызывающие тревогу коллизии по поводу интерпретаций, от которых должна быть избавлена сфера изучения внешних отношений КПК. Решение этой задачи непосредственно связано с тематикой дальнейших исследований. Обращаясь к внешним отношениям КПК, историки привнесут в эту сферу антропологический интерес к культуре и типичную для эпохи постмодерна щепетильность в вопросах языка, ибо оба эти фактора в настоящее время занимают важное место в исторической дисциплине. Эти разногласия по поводу интерпретации явно находятся в противоречии по меньшей мере с тремя фундаментальными характеристиками имеющейся литературы по предмету исследования и с дискурсами, формулируемыми политической наукой. Поиск путей к свежему, продуманному использованию новых исторических свидетельств и в данном случае, и вообще неразрывно связан с критическим изучением прежних, многократно использованных и зачастую узких способов интерпретации фактов.
Одна из причин конфликта происходит из давно сложившейся тенденции рассматривать политику в антиномичных категориях, которые фактически блокируют любую свободу интерпретации. Литература изобилует определениями политики, которые должны укладываться в одну из нескольких категорий типа «или - или». Политика называлась либо «идеалистичной», либо «реалистичной», либо «движимой идеологическими соображениями», либо реагирующей на «ситуационные факторы», а формировали ее либо «международная система», либо «внутренние детерминанты». Подобные альтернативы ставят перед учеными ту или иную интерпретационную дилемму, которая часто решается отчаянным выбором одного из «двух зол».
Из всех этих дуалистических антиномий наиболее всепроникающей и тревожной представляется идея о «международной системе» и ее концептуальном двойнике - «внутренних детерминантах». В момент критической рефлексии можно вспомнить о том, что формирование международной системы отнюдь не самоочевидно, а между теми, кто использует ее мощь для формирования национальной политики, с одной стороны, и системой как таковой и функционированием данной системы -с другой, существуют большие различия. Заявления о первенстве «внутренних детерминантов» грешат столь же серьезным недостатком: термин «внутренние» понимается настолько узко, а термин «детерминанты» настолько буквально, что данное словосочетание почти полностью лишается какого-либо смысла.
Стремление проводить различие между влиянием внутренних и международных факторов может быть не особенно полезным для понимания внешней политики любой страны; что касается Китая, то лидерам партии, начиная от Чэнь Дусю до Дэн Сяопина, такое разграничение могло бы показаться обескураживающим и даже не вполне здоровым. По мере того как документы становятся все более доступными, появляются основания утверждать то, что и без того подсказывает здравый смысл: при рассмотрении политики Китая необходимо выйти на рамки этой и других жестких категорий, которые лишь сужают и обедняют анализ.
Некоторые ученые (в том числе и политологи) уже начали отказываться от таких жестких альтернатив. Они показали не только то, что Мао и его соратники действовали на международной арене в обстановке соперничества «холодной войны» и в Китае, где царили революционные устремления и конфликты, но и тот факт, что эти два мира часто взаимодействовали и накладывались друг на друга. Выводы, сделанные из поведения «американских империалистов», беспорядков в Восточной Европе и тезиса Никиты Хрущева о мирном сосуществовании, были использованы во внутренних дискуссиях об оптимальном для Китая пути социалистического развития, о политике в отношении крестьян и интеллигенции, природе партийного руководства и о том, какое место должен занять Китай в мировом революционном движении. Так внешняя и внутренняя нити сплелись в единую канву, и любые попытки вытянуть одну из них отрицательно скажутся на понимании ситуации в целом.
Вторым предметом возможного конфликта представляется интерпретационная лексика, полная неизученных предположений, ведущих к тихой, но тем не менее опасной лингвистической тирании. Любой, кто знаком с литературой по международным отношениям, узнает широко применяемые термины, особенно такие, как «национальные интересы», «стратегические интересы», «геостратегические императивы» и «геополитические реалии». Таким образом, нам с уверенностью заявляют, что внешние отношения Китая определяются «национальными интересами» (а не их зеркальным двойником -«идеологией»). В других работах прослеживается стремление провести различие между «прагматичной» политикой (обычно связываемой с именами Чжоу Эньлая или Дэн Сяопина) и «провокационной» политикой (в данном случае скорее всего будут упомянуты Мао или «банда четырех»), а также выступить в поддержку идеального, по мнению авторов, подхода с позиций «баланса силы», который обеспечивает «стратегические интересы», «национальную безопасность» и «внешнеполитические интересы» в меняющейся «международной системе».
В то время как такие термины часто встречаются в американских работах по современному Китаю, китайские авторы трудов по внешней политике Китая также начинают осваивать аналогичный лексикон. Находясь под влиянием американской литературы по международным отношениям и собственного поиска достойного объяснения внешней политики прошлых лет, они обращают особое внимание на тщательно сформулированную и четко реализуемую природу политики Китая, восхваляют Чжоу Эньлая в качестве образцового примера «реализма» и «компетентности» и в то же время ведут жестокие споры о том, следует ли квалифицировать вклад Мао во внешнюю политику как «реалистичный» или «идеологический».
Вся эта лексика прикрывает мощный заряд суждения, совершенно неприемлемого в менее универсальных и отмеченных культурной спецификой подходах. Понимание политики со всеми ее сложностями подменяется вынесением четко сформулированного вердикта на основе того, как должен был бы поступить «рациональный» или «реалистичный» субъект в конкретных обстоятельствах. Нагляднейшей иллюстрацией данного тезиса о мощном стремлении оценивать рациональность или реализм политики служит литература о войне в Корее. Китайские ученые присоединились к американским коллегам в позитивном освещении неизменно ясной, единодушной и тщательно рассчитанной реакции Пекина на американскую интервенцию на полуострове. В американской литературе о политике сдерживания политика Китая в отношении войны в Корее фиксируется как позитивная модель, которая разительно отличается от бессвязных действий американских политиков того времени. Сейчас, при более внимательном рассмотрении, возможном благодаря появлению новых источников, такая позитивная оценка представляется весьма ошибочной. Как выясняется, Мао и его соратники тоже принимали беспорядочные и запутанные решения, которые также приводили в отчаяние американских лидеров. При таком новом освещении событий реакция Пекина на кризис в Корее становится интересной не столько с точки зрения оценки качества действий той или другой стороны, сколько с точки зрения интерпретации нашего понимания пределов понимания культурной специфики и человеческого контроля в ситуации, отмеченной хаосом и непредсказуемостью. Все эти наблюдения имеют целью не обвинить китайских или, применительно к данному случаю, американских политиков в отсутствии рациональности, а высветить трудности в оценке рациональности политики, особенно когда при такой оценке используются простые дихотомные понятия, квалифицирующие политику либо как реалистичную, либо как идеалистическую и движимую либо тщательным учетом национальных интересов, либо неуправляемыми идеологическими импульсами .
При самом широком распространении и признании критики модели рационального актора в большей части литературы о КПК по-прежнему просматривается необычное, но превалирующее стремление провести различие между ошибочной и трезвой политикой. Этот громкий призыв выносить суждения о международном поведении находит отклик у всех американских специалистов, однако следовать ему весьма опасно. Наиболее очевидную опасность представляет тяготение к простым суждениям и полемическому стилю, которые становятся особенно привлекательными, когда ограниченность источников допускает отсутствие хоть сколько-нибудь веских обоснований таких суждений. Например, было очень легко изображать идеализированный образ Мао, когда его партия решала, что именно следует знать иностранным наблюдателям, и было вполне естественным перейти к негативным оценкам, когда новые свидетельства неожиданно раскрыли для исследователей его серьезные личные недостатки и ошибки. По мере того как данные о Мао и о КПК вообще становятся все более полными и надежными, прежние суждения должны вступать в столкновение с невообразимыми ранее моральными и политическими плоскостями оценок, и оценки, ранее казавшиеся самоочевидными, будут растворяться в сложной смеси новых данных.
Однако помимо простой проблемы суждений, выносимых на основе скудных или искаженных данных, существует и другая, более широкая и более сложная проблема. В основе претензий на понимание и способность судить о «национальном интересе», «национальной безопасности» и т.д. лежит метафизическая вера в то, что ценностные предпочтения служат урегулированию вопросов, которые в ином случае будут в высшей степени спорными. Такие претензии необоснованно приобретают универсальный размах, когда ученые обнаруживают в других странах и культурах - по крайней мере, среди политиков, которые считаются достаточно компетентными в оценке силы и мощи, - примерно сопоставимые с привычными для них категориями понятия национального интереса и национальной безопасности. В результате применения модели «рационального актора» непреднамеренно выносятся суждения, которые фундаментально связаны соответствующей культурой или, по крайней мере, оперируют настолько узким определением культуры, что это отсекает потенциально интересные направления исследования. Историкам, стремящимся понять, а не судить прошлое, едва ли захочется «притянуть» лидеров КПК к суду и сформулировать приговор на основе своего реалистического понимания.
Третьим интерпретационным зарядом, способным вызвать конфликт, является понятие об идеологии как о неисторичном и анемичном факторе. Столь неудачный подход к роли идей в разработке политики в определенной степени есть отражение статичных дихотомий и рассмотренной выше фиксации на рациональности. Кроме того, он отражает и более широкую, типичную для периода «холодной войны» тенденцию клеймить идеологию как своеобразную деформацию социалистического блока - эта тенденция внедрялась в китаеведение по мере того, как специалисты по международным отношениям, получившие образование в школах сравнительного изучения коммунизма, применяли советскую модель при исследовании китайской политики. В их работах всепроникающая мощная марксистско-ленинская идеология рассматривается как один из главных ключей к пониманию политики Китая.
В результате такого подхода сложились антиисторичные (как становится очевидным в настоящее время) представления об идеологии КПК. Использование Советского Союза в качестве отправной точки для понимания китайской логики мышления выглядит некорректным и явно необдуманным, ибо сама советская модель описана в узких политических терминах и не имеет под собой достаточно веского исторического основания . Более того, к КПК как таковой, недавно ставшей предметом более пристального внимания со стороны историков, едва ли подойдет какой-либо советский шаблон. И действительно, при ретроспективном взгляде на такую советско-китайскую идеологическую модель становится понятно, что заключения, выведенные в одном наборе в высшей степени ситуационных исследований, послужили основой для следующего набора столь же ситуационных исследований.
Превалирующая хрупкая и абстрактная концепция идеологии не должна отвлекать внимание от более тонких и, пожалуй, более мощных неформальных идеологий, которые могут быть гораздо более ценными для аналитика. Исследование интеллектуальных предпосылок и фундаментальных допущений, составляющих неформальную идеологию, может способствовать более тонкому ощущению воздействий культурной и социальной сфер на политику. Такой подход может помочь в более точном понимании того, как именно все расчеты «интересов» произрастают из социальной структуры и фильтруются через сито культурно обусловленных предположений и насколько глубоко индивидуальные реакции на «объективные» обстоятельства в международной обстановке обусловлены личным опытом, личными воззрениями и личным окружением.
Аналитики, применяющие искусственные культурно обусловленные категории, оказываются в почти столь же безвыходной ситуации, что и иностранец, который попытался бы понять австралийских аборигенов, говорящих на языке дийрбал. Игнорировать их язык означает закрыть дверь к пониманию их мира с его неведомой нам классификацией: «байи» (мужчины, животные); «балан» (женщины, вода, огонь, борьба); «балам» (немясная пища); «бала» (остаточная категория). Такая разбивка может показаться чужаку не вполне понятной, но если ему нужно «влезть в голову другого», то раскрытие смысла конкретных категорий, составляющих их мир, становится жизненно необходимым. И, наоборот, концептуальный багаж, привезенный наблюдателем из родной страны, может стать серьезным препятствием. Применение чужеродного понятийного аппарата мешает исследователю в его направленном видении и тонком ощущении Китая, что отвлекает внимание от конечной цели - понимания воззрений и поведения Китая в международных делах.
Один из перспективных путей к выходу за пределы примитивных и взаимоисключающих понятий об идеологии КПК (например, либо «марксизм-ленинизм», либо «национализм») состоит в том, чтобы представить себе эту идеологию в виде ткани и попытаться проследить главную нить ключевых слов. Внимательное изучение таких ключевых слов и их взаимосвязи может способствовать пониманию сути эволюции политической фразеологии и вскрыть противоречивые представления китайских лидеров о месте Китая в мире. Одним из таких пренебрегаемых ключевых слов и выражений, рассмотренных выше, является «патриотизм» (айгочжуи), другим - «малые и слабые национальности» (жосяо миньцзу). Внимательное изучение последнего выражения также вознаградит исследователя, ибо поможет вскрыть сложности, которые трудно выявить при буквальном прочтении официальных заявлений партии. Как и «патриотизм», этот термин впервые появился в поздний период империи Цин и постоянно присутствовал во фразеологии КПК с момента ее основания вплоть до завершения эры Мао и даже впоследствии, неся в себе элемент напряженности и непреднамеренной иронии. Китай то и дело оказывал пламенную риторическую поддержку своим революционным соседям, но в то же время вступал в столкновения с Индией и Вьетнамом - важными членами того сообщества, к которому Китай относил и себя самого. Как развивалась концепция «малых и слабых национальностей» и какую роль сыграли региональные амбиции и ограниченные ресурсы Китая в изменении значения этого термина?
Суть данного рассуждения о ключевых словах и выражениях состоит в следующем: для достижения более полного понимания внешних отношений КПК необходимо более тонкое и широкое понятие идеологии, которое содержало бы в себе нечто большее, чем формальная идеология, используемая партией в качестве организационной спайки и руководства по мобилизации. Набор идей, составляющих неформальную идеологию, - это сложный и непостоянный сплав, причем сырье для него поступает из самых разнообразных источников, а состав может меняться от индивидуума к индивидууму. Некоторые лидеры партии в прошлом имели опыт общения с анархизмом; другие резко выступали против изменения ситуации в городах, в силу которого капитализм становился главным противником; третьи, опираясь на свои сельские корни, конструировали популистские воззрения. Каждый из них в молодости черпал что-то свое из богатой и сложной интеллектуальной традиции, опирался на свои четко провинциальные корни и учился на том или ином опыте политической деятельности. Более глубокое понимание китайской политики во многом зависит от исследования всего разнообразия идей и размышлений, которые формировали курс этой политики.
Обсуждение этих и других предметов разногласий между историками и политологами позволит пересмотреть тематику исследований и переработать область, которая уже находится в процессе важных изменений в результате возрождения исследований по КПК. Историки, занимающие более заметное место в этой области, будут выдвигать множество новых вопросов и методов. Реакция же со стороны политологов, несомненно, будет неоднозначной, ибо для сторонников дескриптивного направления этот переход будет легким, а приверженцам теории он может показаться весьма неудобным. Пока еще неясно, в какой степени такое междисциплинарное взаимодействие будет способствовать появлению новой смеси проблем и подходов и насколько велика вероятность того, что историки и политологи повернутся спиной друг к другу и преуспеют в расколе данной сферы на две части. При любом исходе ситуации за пределами Китая китайские историки партии вероятнее всего будут по-прежнему составлять весьма автономное сообщество, избирательно взаимодействующее с зарубежными коллегами. Итак, данная тенденция к более историчному освещению внешних отношений КПК, которая развивается и в США, и в Китае, едва ли приведет к образованию новой монолитной сферы исследований. И, возможно, именно такой исход, отмеченный национальной и дисциплинарной спецификой, следует приветствовать, если за ним последуют широкие, разнообразные исследования и оживленные дискуссии в этой возрождающейся сфере исследований.
